Хирург блокадного Ленинграда

Воспоминания Лазаря Залмановича Райнеса – петербургского ветерана, полковника, врача, ушедшего из жизни в октябре 2018 года в возрасте 100 лет.

Из интервью 2012 года:

– В начале сентября 1941 года была создана маневренно-хирургическая группа. Нас было восемь человек, – рассказывает Лазарь Залманович. – Во время блокады военные врачи работали по всем больницам. Нас отправляли туда, где было наибольшее количество раненых после бомбежек и обстрелов, в основном, на Дорогу жизни.

Большее число времени молодые хирурги находились на кораблях Ладожской флотилии.

– Здесь происходила эвакуация всех из Ленинграда: детсады, школы и другие учреждения – все шли через Осиновец, что за Всеволожcком, на берегу Ладоги. Там был построен пирс, куда подходили баржи и забирали тех, кто ехал в эвакуацию. Многие попадали под обстрелы, которые были практически непрерывными. Тела погибших сбрасывали прямо в Ладогу. Никто точно не знает, сколько тогда погибло.

Тем, кто выжил, требовались срочные операции. Люди после обстрелов поступали обмороженными и голодными. Оказывать медицинскую помощь было очень тяжело, раненых собирали в огромные палатки (от 45 до 200 кв. м), грузили на корабли-полуторки и отправляли кого куда: в медсанбаты Всеволожска, в лазарет, в Ириновский госпиталь… Основная база была в клинике им. Джанелидзе, которая тогда находилась на Петроградской стороне.

– Это был ужас, – вспоминает Лазарь Залманович. – В крупные госпитали оборудование еще поставляли, но когда операции происходили прямо на кораблях краснознаменной ладожской флотилии или в палатках, иногда не было даже света.

Оперировать приходилось в ужасных условиях: при свете коптилки, бинтов не хватало… Помню, в госпитале на подхвате были две девочки, одной было лет одиннадцать, другой девять. Один раз, когда для операции не хватило перевязочного материала, одна из них вышла в коридор, сняла свою рубашонку и разорвала так, чтобы можно было перевязать раненого.

Морозы в те годы стояли страшные: 38– 40 градусов, снега вот столько (Лазарь Залманович проводит ребром ладони по груди, показывая, как они утопали в снегу). Нам очень помогало гражданское население: воды не было – топили снег, чтобы была вода, дров не было – старики, которые были в состоянии, готовили дрова. Когда лед замерз, навигация закончилась, и тогда была построена железная дорога. Ее немцы бомбили практически беспрерывно, и днем, и ночью.

– В ноябре 1941 года я познакомился с американским летчиком, – рассказывает Райнес. – Всего летчиков в самолете было двое, но один сразу погиб. Лежал в клинике в Первом медицинском институте с осколочными ранениями живота и головы. Его пришлось отправить в Москву, он оставил мне свой адрес, но мы так больше и не встречались… Уже не помню, как его звали. А в январе 1942 меня самого на корабле ранило осколком в легкое. Его убрали, и недели через две я уже вышел на службу оказывать помощь обмороженным. Перевязок нет, санитары кричат: «Доктор, помогите, помогите!». Погода штормовая, страшно…

– Из нашего общежития на Петроградке мы ходили пешком до Финляндского вокзала – оттуда к Дороге жизни шел поезд. По пути считали количество трупов на улицах и загадывали: если четное – попадем на поезд, нечетное – не попадем. Трупы были повсюду, иногда это были только части тел. Ночью голодные отпиливали, что могли, и это ели. На Васильевском острове в январе в феврале трупы лежали штабелями. Многие скрывали смерть своих родных, чтобы получать продуктовые карточки.

Во время войны у Лазаря Залмановича погибло трое братьев: Михаил, Давид и Зиновий. Михаил был начальником разведки дивизии в Смоленске. Бомба попала прямо в палатку, где их было шесть человек и разнесла все так, что не нашли ничего. Зиновий с товарищами носили рельсы во время ремонта немцами железной дороги. Одну рельсу перенести, а вторую никак не получалось. Немец расстрелял всех, бросил тела в канаву и ушел. Дяди и тетя Лазаря Залмановича погибли в гетто на станции Орша. Давид Райнес погиб в Свердловске.

***

Лазарь Залманович родился в 1918 году, окончил Военно– медицинскую академию в 1941 году, был назначен на должность начальника медицинской службы 5-й Морской школы войск НКВД. В сентябре этого же года он в составе медицинской группы принимал участие в спасении моряков и гражданских лиц на острове Гогланд, эвакуированных с погибших кораблей Балтийского флота при их переходе из Таллина в Кронштадт. Затем Лазарь Залманович работал в военных госпиталях маневренной хирургической группы Ленфронта на Дороге жизни, в крепости Орешек. После прорыва фашистской блокады Ленинграда он стал начальником медицинской службы Краснознаменного крейсера «Максим Горький», врачом эскадры Краснознаменного Балтийского флота.

После войны был главным урологом Балтийского и Тихоокеанского флота. Далее служил в Военно-медицинской академии на кафедре военно-морской хирургии, руководил госпиталем Сахалинской ВМБ. В 1960 году уволился в запас. Прибыв в Ленинград, продолжил работу по медицинской специальности в двух поликлиниках. Его общий стаж врача – 75 лет.

Награды: орден Отечественной войны 1-й степени, орден Отечественной Войны 2–й степени, два ордена Красной Звезды, медаль «За Боевые Заслуги», медаль «За оборону Ленинграда» и др.

Был председателем объединенного Совета ветеранов «Дорога жизни».

Умер 2 октября 2018 года в Санкт-Петербурге.

Источник: news.jeps.ru

Судьба еврея

Я, Рутштейн Константин Абрамович, 1922 года рождения, проживал до войны на Украине. С 1939 года студент исторического факультета Ворошиловградского пединститута. В 1940 году призван в армию. Служил в Житомире в 458-м тяжелом корпусном артполку наводчиком орудия 1-й учебной батареи младших лейтенантов запаса.

19 июня 1941 года полк направили к границе, а 24 июня полк уже участвовал в боях на Западной Украине. Отступали с боями к Киеву в составе 5-й, затем 26-й армии. Участвовали в обороне Киева. Наши армии оказались в окружении. 23 сентября 1942 года я был тяжело ранен (голова, глаз, плечо, спина, нога), но мог передвигаться. Оказал первую помощь мне бывший студент нашего института Татош Виктор (проживает в Луганске, инвалид войны). Он (связист) на машине вывез меня из кровавой мясорубки (с. Барашевка, Киевской обл.), оставил в кузове и пошел искать дорогу. Вокруг скопилось много машин, техники, так как не было переправы по железнодорожному мосту через реку. Немцы обстреливали, и машины горели, рвались боеприпасы. Я скатился с кузова и пошел не зная куда. Где-то меня подобрала машина с ранеными, ехали пока не закончилось горючее. Показались двое немецких солдат на лошадях. Комиссар высокого звания (был с нами в машине) застрелился. Кто мог сползли с машины и пошли. Шедшие окруженцы взять меня с собой отказывались: «Мы идем на прорыв, а ты взять оружие не можешь и только нас будешь выдавать (весь перевязанный)». Наконец, я присоединился к двум окруженцам. Один из них был летчиком, и у него была карта. Ночью мы шли, а днем прятались в лесу.

Однажды, на рассвете спрятались в глубокой траншее. Вскоре послышалась стрельба и немецкие крики. Мои спутники стреляли, а потом выскочили из траншеи, а я вылезти не мог. Подошел немец и направил на меня винтовку. «Все, конец!..» Но он дал мне понять, что хочет помочь мне вылезти из окопа. Вытащил. Началась моя история пленного с 25 сентября 1941 года. Собрали пленных 10–15 человек на полянке. Я сидел у окопа и обнаружил, что у меня при себе письма родных, фото и даже комсомольский билет. Незаметно бросил все в окоп и ногой засыпал землей.

Подошел немец и указывает на мои часы. Я понял, что он предлагает за часы булку хлеба. Я отдал часы, а он хлеб не дал. Уже было холодно, а я без рубашки. Немец подошел к «дядьке», у которого была и шинель, и плащ-палатка, забрал ее и отдал мне. Очень хотелось пить, не кушать, а пить не давали. И погнали нас. Кто идти не мог — пристреливали. Двое, шедших со мной рядом, поддерживали меня. Сколько шли — не помню. Голову повернуть в сторону раненого плеча невозможно — вонь страшная. Но через время это прошло, так как в ране появились белые черви и очистили рану.

Раненых на подводах привезли в село Гоголево. Там был общий лагерь и недостроенное помещение, куда поместили раненых. «Принимали» в этот «госпиталь» наш военврач полка и наш санинструктор. Врач бросил: «В общий лагерь», но санинструктор (из каких соображений?) повел меня в «помещение» и принес мне под голову клок соломы. Двое, рядом лежащие, обращаются ко мне: «Ты придумал себе фамилию?» Я: «Руман» (до войны наш сосед русский врач Руман). Они: «Не годится». Я: «Сердюк». Они: «Прикройся с головой плащ-палаткой, а мы, когда будет проверка, скажем, что ты тяжелораненый, не трогайте его». Таким было первое мое спасение.

Нас «кормили». Нам было видно, как готовили нам «пищу». Привозили с поля картофель в корзинах и вместе с землей вываливали в котел. Если давали кружку варева утром, то назавтра только вечером. Через несколько дней нас, раненых, перевезли в «госпиталь» в Дарницу — пригород Киева. Там была врач-еврейка (ее потом убили), но никаких лекарств не было. Затем нас на машинах перевезли через Киев в Житомир и «поселили» в бывшую казарму танкового подразделения в Богуне — пригороде Житомира. Голые нары, окна выбиты (заложили фанерой), и это — лютой зимой! У соседа по нарам была шинель, и мы ею укрывались. Никакой медпомощи. Вшивость страшная. Целыми днями боролись со вшами. А кто совсем ослаб, тех переводили на нары на втором ярусе. Там солома от вшей шевелилась. И человека «съедали» вши.

Давали пайку «хлеба» из кормового проса (магара) и древесных опилок. В туалете кровь, как на бойне. Давали и «чай» — вода с малясом — отходами сахарного производства.

Болел: остеомиелит (гниение костной ткани плеча), дизентерия, сыпной тиф. Без медпомощи. Первое время откуда-то брали простыни, рвали их на бинты и перевязывали. Когда я болел дизентерией, мой сосед лечил меня: мою пайку хлеба менял на кости, их пережигал на костре, перетирал и давал мне. Очень тяжело перенес тиф. Им болели все до единого. Не верите? Выжил!

Но предстояли другие испытания на выживание — я же еврей.

Каждый день мы видели, как мимо госпиталя гнали людей в нижнем белье — гнали на убой!!!

Начальник госпиталя Иван Гаврилович Алексеев делал все, чтобы сохранить жизнь евреям. Их было много в госпитале. Не выдавали, скрывали, организовывали побеги.

Подготовкой одного побега руководил Алексеев. Днем от корпуса к проволочному заграждению разложили матрацы. Подготовили группу беглецов, дали им ножницы. Ночью беглецы ползком перебирались от корпуса к заграждению — колючая проволока с навешанными консервными банками и снаружи часовой. Удалось разрезать проволоку и первый проползал в отверстие, задел проволоку, часовой начал стрелять, убил пять человек, а шестому удалось скрыться в помещении. Утром немцы все обыскали и его не обнаружили. Он скрылся в дымоходе. Через несколько дней его нашли (еврей), но схватили после того, как он бритвой перерезал себе горло. Пришел комендант лагеря и стрелял в трупы.

Немцы организовали проверку с целью выявления евреев. Я спросил у Алексеева: «Как мне быть?»

— Иди во двор, а когда нужно будет, позову, — ответил он.

После проверки я вернулся, а соседи по помещению спрашивали, где я был? А Алексеев вместо меня поставил другого.

Еще одна проверка. Всех выгнали во двор. Двор разделили на две части: для проверяющихся и для уже проверенных. Во время проверки я зашел в туалет и оттуда выскочил в группу уже проверенных. Полицейский (за проволокой) заметил это, поднял крик и указал в толпе, но не на меня (все в одинаковой одежде).

В начале 1942 года меня переводят в общий лагерь. Проверка. Узкий коридор из колючей проволоки. В конце коридора стоят полицейский (из жителей Средней Азии) и немец. Когда подошла очередь моей проверки (снимай штаны), подъехал гестаповец и отозвал немца. Полицай остановил меня. Немец, наблюдая, крикнул: «Юда?», но полицай отрицательно покачал головой и протолкнул меня.

Летом 1942 года — баня и, конечно, проверка. Мне удалось перебежать из команды направляемых в баню, в строй возвращающихся из бани.

Еще живой! Затем нас погрузили в вагоны, дали по буханке хлеба на несколько дней пути и привезли в Германию в пересыльной — лагерь Цвикау, близко от Чехии. Там почти не кормили. Поели траву. Затем направили на сахарный завод, перерабатывали сахар-сырец. Мы так ослабли, что ту работу, которую можно выполнять усилиями пальцев, с трудом выполняли двумя руками. (Из вагонов мешки с сахаром-сырцом на тележке перевозить и высыпать на конвейер.)

Кормили варевом из брюквы. Сахар есть не могли. Все опухли. Конвоир требовал, чтобы мы возили тележки бегом. Бил прикладом. Конвоир уехал в отпуск, а когда вернулся, то совсем не интересовался работой. Залезет на мешки и лежит. Что случилось? Позже подошел пожилой немец и сказал мне, что немцы отступают от Сталинграда. Все ясно.

Старший мастер — немец — в ночную смену вызывал к себе пленного и кормил своим домашним обедом.

Прослышали, что нас будут отправлять на аэродром чистить снег. Я с товарищем (Николай-фельдшер) пошли к старшему мастеру, чтобы оставил нас на заводе. Он: «Я вас отправлю в первую очередь, так как вами стал интересоваться гестаповец». (Мы, при возможности, рассказывали немцам, как хорошо было в СССР.)

Зимой 1942/43 года на аэродроме чистили снег. Мороз, а на ногах долбленые колодки и тряпки. На снегу тряпки обмерзают, а в обед в помещении оттаивают и — снова на мороз. Без простуды! Жили в ангаре. Посреди печка-буржуйка. Грела небо. На ночь требовали раздеться. Кормили так, чтобы не сдохли.

Пока живой!

Весной 1943 года нас, команду из 22 человек, перевезли в имение. Владелец нескольких имений граф Пауль Йорк фон Вартенбург (написано было на всех подводах). Поселили в одном из отсеков конюшни за колючей проволокой. Правда, спали на матрацах с соломой. В помещении была печь-буржуйка. На ночь помещение запирали. Было два конвоира. Состав команды интернациональный: русские, украинцы, чуваш и я — «украинец» Сердюк Константин Александрович. Жили мирно. Но однажды я поспорил с «братьями»-украинцами. И они в присутствии других заявили: «Замолчи. Думаешь мы не знаем, кто ты такой?» Вечером, когда мы легли спать, Иван, по кличке «Рябой», казак, поднял всех и сказал: «Кто будет выяснять, кто есть кто, повесится на этом крюке», — и указал на крюк в потолке. Больше столкновений не было.

Работали на разных тяжелых работах: переносили грузы, рыли дренажные траншеи и др. Кормили плохо. Буханка на неделю. Но мы воровали все, что попадалось.

Немцы относились к нам «нейтрально», а некоторые помогали нам. Конвоиры попадались все время хорошие: немцы из Польши, Чехии. Иногда они брали долю из ворованного.

Имение, где мы работали, находилось в селе Вайгвиц, возле Бреслау. Владелец (граф) в имении не жил, но иногда приезжал. И в каждый приезд заходил к нам в конюшню. Распрашивал. Говорили, что он был на фронте. Его брат, чье имение рядом, участвовал в покушении на Гитлера. Повесили. А «наш граф», якобы с женой-еврейкой, улетел в Англию.

Весной 1945 года до нас стали доноситься звуки канонады. И нас погнали на Запад. Прошли почти через всю Германию. Дошли до Эрфурта. Определили на работу к богатому бауэру-крестьянину. При приближении американских войск нас погнали на восток, но нас настигли американские танки. Свобода!

Жили недалеко от «международного» (сербы, французы и другие) лагеря военнопленных. Из этого лагеря нам привозили еду. Повара-французы старались нас хорошо подкормить. На общем митинге оркестр исполнял гимны тех стран, из которых были в лагерях пленные. За исключением — нашего гимна. И мы, советские военнопленные, пели «Интернационал» — все стояли.

Американцы привезли нас в советскую зону. Там нас пешком направили на восток в пересыльный лагерь. Прошли проверку Смерш у пьяного капитана и получили справки на право получения дома паспорта. Но в Ковеле справки забрали и, до прибытия железнодорожного состава, велели рыть землянки.

Повезли нас в Запорожье, в стройбат. Работали на строительстве шлакоблочного завода. Через некоторое время штаб батальона исчез, и мы стали просто рабочими «Запорожстали».

Летом 1946 года мне удалось получить отпуск. Я уехал домой и там получил вызов из института. В Запорожье мне дали расчет. И я начал заниматься на втором курсе института, который закончил в 1949 году. В том же году я и жена получили направление в школы города Антрацит в Луганской области. Там и проработали до 1988 года.

А в 1994 году переехали в Израиль. Сын Борис — кандидат технических наук. Мой внук на работе в отделе космоса при Генштабе — капитан. Дочь Алла — инженер-электрик. Внучка служит врачом в армии. Такова сага моей семьи. Мог бы написать больше, но уже не хватает сил.

Шнеер Арон

Источник: biography.wikireading.ru

И помнить надо каждый день!

Авраам и Идит Шпигель оказались в концлагере Освенцим вместе с маленьким сыном, своими родителями и тысячами депортированных евреев Венгрии. Шел май 1944…

Известно, что у мам с грудными младенцами на руках не оставалось шансов выжить, их сразу отправляли в газовые камеры. И тогда во время первой селекции, предчувствуя, что их ожидает, на руки ребенка взяла его бабушка. Она погибла вместе с мужем и маленьким внуком Узиэлем.

А Идит и Авраам были отправлены в рабочий лагерь и смогли выжить… После войны они уехали в США, поселились в Лос-Анджелесе. Начали свою жизнь с чистого листа. Вернее, хотели так начать… Но не смогли. Память…

И в Память о загубленном своем маленьком первенце супруги Шпигель пожертвовали средства на Детский Зал, который на их деньги был открыт в иерусалимском музее «Яд ваШем».
Над входом в этот зал — цитата из Талмуда, которая в переводе звучит так: «Свеча Бога – Душа человеческая».

На самом деле там горят пять свечей, установленных в центре, но они отражаются в сложной зеркальной системе и создают впечатление тысячи огоньков. Загубленные маленькие души… А в зале произносятся имена детей, погибших во время Холокоста. Все имена никогда не произнесут… Список этот вряд ли завершат…

Среди шести миллионов сгоревших в огне Катастрофы – полтора миллиона детей.

Завершился День Катастрофы…Но нам-то помнить о них не только в этот День…

Лина Городецкая

Источник: facebook.com/lina.gor.5

Умерла старейшая польская монахиня, спасавшая евреев во время Холокоста

Цецилия Мария Рошак считалась не только самой старой польской монахиней, но и самой старой монахиней в мире — она умерла в возрасте 110 лет.

Она родилась в 1908 году и приняла решение уйти в доминиканский монастырь в Кракове в 21 год. Только один раз за 90 лет она покинула монастырь, когда под руководством аббатисы Анны Борковской сестры решили основать новую общину в Вильнюсе.

Это было в 1938 году, а после оккупации Литвы немецкими войсками в монастыре скрывались десятки евреев, в том числе, поэт Абба Ковнер, один из руководителей подполья в вильнюсском гетто. Борковская лично привозила в монастырь гранаты для подпольщиков.

Монастырь был закрыт в 1943 году после того, как настоятельницу арестовало гестапо. И Борковская, и Рошак выжили и вернулись в Краков. Сестра Цецилия служила в монастыре органистом.

В 1989 году обе монахини получили звания «праведников мира». Абба Ковнер лично приехал в Краков, чтобы передать им награду.

Источник: israelinfo   

Такое памятное имя — Эстер

В квартале Абу-Тор на юге Иерусалима есть улица с необычным названием: улица «Ангела в Белом». А вот улиц имени других ангелов в столице нет. В чью же  честь названа эта?

Оказывается, речь идет об ангеле женского пола. И имя ее — Эстер.

Солдаты, прорывавшиеся к Стене Плача в начале Шестидневной войны, действительно принимали ее за ангела. Крошечная женщина в белом халате и каске день и ночь была рядом с бойцами, оказывая помощь раненным в узких переулках Старого города, поддерживая и ободряя их. Никто не знал, откуда она появлялась и куда исчезала по окончании боев.

Между тем Эстер Ардати, добровольно спасавшая жизни солдат, просто возвращалась домой, к детям. Двое детей Эстер все это время находились в школе. Занятия конечно не проводились, но в помещении школы было убежище, а руководитель отряда гражданской обороны, знакомый Эстер, обещал позаботиться о детях.

Не в первый раз Эстер Ардати проявляла мужество и стойкость.

За 13 лет до этого 17-летняя солдатка, только что окончившая курсы санитаров, вытащила из горящего самолета раненых летчиков и первой из женщин была удостоена высшей награды начальника Генерального штаба.

Ночь на 29 ноября 1954 г. выдалась бурной. На военно-воздушной базе в Хацоре ударом молнии вывело из строя систему освещения взлетно-посадочной полосы. Самолет майора Яакова Шальмона получил повреждения и загорелся. Спасательная команда, в составе которой была Эстер, бросилась к самолету. Между тем сдетонировали и начали взрываться находившиеся на борту боеприпасы. Никто из опытных спасателей не решился приблизиться к горящему самолету. Лишь девушка, услышав крики раненого, устремилась на помощь, не обращая внимания на предостережения коллег. С непонятно откуда взявшейся силой (при росте полтора метра и весе 39 кг) Эстер вытащила штурмана в ведущий наружу желоб и вернулась, чтобы спасти командира экипажа. Она перерезала ремни, которыми был пристегнут находившийся без сознания летчик, и смогла оттащить его до желоба, где уже находился раненый штурман. Прикрывая раненых от бушевавшего огня, она успела эвакуировать их за мгновение до взрыва.

Штурман Шломо Херцман, скончался от полученных ранений. Когда спустя две недели пилот Яаков Шальмон пришел в сознание, он увидел дежурившую у его постели спасительницу. Семья летчика приняла солдатку-невеличку под свое крыло и не расставались с ней до конца ее жизни. Чтобы понять, почему семья Саломон-Шальмон взяла шефство над 17-летней девушкой, надо вернуться в годы второй мировой войны, трагические годы Катастрофы.

В 1943 г. немецкие войска захватили северную часть Италии и город Ливорно, где жила семья Ардати. Отцу, матери и троим детям пришлось скрываться в пекарне в одной из окрестных деревень. Брат-младенец Эстер умер от тифа, мать сбил насмерть военный автомобиль, старший брат ушел в партизаны, отца арестовали. Уцелеть удалось только шестилетней Эстер. Долгие месяцы скиталась она по городу, питалась подобранными овощами и фруктами и молоком приблудившейся овцы, которое сосала прямо из вымени. Зимними ночами, примостившись под боком у овцы, малышка спасалась от холода. Овечка Бьянкина (Белянка по-итальянски) была ее единственной подругой и собеседницей.

Но в один злосчастный день Бьянкину застрелили партизаны. Эстер набросилась на стрелявших, как вдруг в одном из них узнала своего брата Ицхака.

Остаток войны Эстер провела в партизанском отряде.

А потом они с братом вернулись в родной дом, от которого, как выяснилось, остались одни развалины. Среди развалин бродил превратившийся в старика отец. Он так никогда и не оправился от постигшего его горя и Эстер поняла, что теперь заботиться о себе ей придется самой. Девочка поступила в католическую школу и старалась забыть и свое страшное прошлое, и свое еврейство, которое считала источником бед.

Однако провозглашение Государства Израиль и последовавшая за ним Война за независимость взволновали девочку. Впервые в жизни она почувствовала гордость за свою принадлежность к еврейскому народу. Эстер пыталась уговорить отца совершить алию в Израиль, но тот не соглашался. Тогда она решила действовать: под покровом ночи 11-летняя девочка отправилась в Неаполь и пробралась на корабль. Она считала, что любой пароход доставит ее в Землю Обетованную. Ей не приходило в голову, что каждый корабль следует по своему маршруту, и судно, на которое она села, направлялось в Тунис. К счастью, беглянку обнаружила полиция, которую поднял на ноги отец.

Отец и дочь договорились: она сможет уехать в Израиль, когда закончит школу и сдаст выпускные экзамены.

Стремясь поскорее начать новую жизнь, Эстер закончила школу в 16 лет и с ячейкой молодежного движения «Ха-Халуц» выехала в киббуц Амир в Верхней Галилее. Ячейка вскоре распалась, девушка переехала в Тель-Авив и настояла на досрочном призыве в армию.

Именно в армии она стала героиней, благодаря армии у нее появилась приемная семья – родители, братья, сестры – которые впоследствии стали бабушкой, дедушкой, дядями и тетями для ее детй.

Но это еще не конец нашей истории. Мы не рассказали о том, что Эстер стала первой в Израиле женщиной-водителем санитарной машины, и как спустя пять лет после Шестидневной войны разразилась Война Судного дня и наша героиня, взяв санитарную сумку, снова отправилась спасать раненых. И как стала она первой – и до сих пор единственной – женщиной, награжденной Знаком отличия за проявленный героизм (и особой наградой президента отличившимся волонтерам). И о том, что когда поняла, что довольно навидалась крови, оставила  профессию медсестры и стала водить экскурсии по стране на итальянском языке.

Смерть настигла Эстер Ардати в ее родном городе Ливорно 20 февраля 2003 г., ровно пятнадцать лет назад. Она умерла в Италии, куда приехала навестить родных. Там ее и похоронили.

Автор: Tirtsah Arzi

Перевод: Marina Chertkov

Источник: newspress.co.il